БОРИС МОИСЕЕВ | ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | ВИНА?


| ПРОЛОГ | ГЛАВА 1 | СЧАСТЬЕ | ГЛАВА 2 | НЕНАВИСТЬ | ГЛАВА 3 | РАДОСТЬ | ГЛАВА 4 | СТРАХ | ГЛАВА 5НАСЛАЖДЕНИЕ | ГЛАВА 6 | ВИНА | ГЛАВА 7 | ЛЮБОВЬ | ЭПИЛОГ |


БОРИС МОИСЕЕВ | КНИГА ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | ЧИТАТЬ ONLINE


ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК // — ВИНА?

…Вина?.. Вины очень много. Да. Это мучительное ощущение постоянно преследует меня. Постоянно. И днем, и ночью. Очень много… вины.

Самая большая моя вина… Я сделал одну непоправимую ошибку в жизни. Я не позволил женщине, которая меня любила, родить моего ребенка. Это моя вина! Я испугался, что мне надо будет привязать себя и я не сделаю карьеру. Я совершил этот поступок…

Литва, Вильнюс. Сорок рублей. На площади Чернышевского я дал ей сорок рублей, чтобы она сделала аборт. За это я себя ненавижу. И буду ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Свадьба рухнула, потому что я выбрал карьеру. Выбрал другую историю жизни. Я должен был пойти на этот шаг. Это моя вина. Вина и перед этой женщиной, и перед собой. Тогда меня захватило желание состояться, быть во всем главным, первым и значимым. Я растрачиваю себя в прямом и переносном смысле только на то, что выгодно для моей профессии… Поэтому на душевные, интимные игры с собою я никогда не шел. И не хотел. Меня никогда не хватало на это. Я растрачиваю себя там, на сцене.

Но я не должен был так поступать. А как? Надо было дать родиться наследнику и посвятить ему свою жизнь, как это сделала для меня моя мама!

Мама… Эмоциональная, живая, красивая. С красивым голосом, с красивой фигурой, с очень красивым лицом… Я же — копия мамы! Она великолепно пела, прекрасно танцевала. И я повторяю ее судьбу. Она была такая… женщина — клоун. И я сын — клоун! Мама была добрым клоуном, и я — добрый клоун. Но каждый несет свой жанр в жизни. Каждый играет в своем спектакле. У нее одна история, у меня теперь другая. И комическая, и трагическая…

Правда, мама никогда не была верующей. Она была коммунисткой. За что и пострадала. Она ходила, как клоун, по рынку или, там, на заводе, всех подкалывала… В грош никого не ставила! И однажды сильно пострадала за свои слова, произнесенные на партсобрании. Что-то она не то сделала на заводе. Что-то ей там не так сказали… Мама пришла на собрание и говорит:

— Да идите вы на хрен! Закройте свои плевательницы…

Да… Это был пятьдесят второй или пятьдесят третий год! И ее засадили в тюрьму. Пусть ненадолго…

Она вырвалась оттуда… В те времена беременных женщин выпускали по амнистии. И чтобы выйти на свободу, она нашла способ… Сделать меня! И я был зачат в условиях той системы, той жизни… До самой смерти она мне так и  не сказала, кем был мой отец. Только однажды ее сестра, моя тетка, призналась, что это был очень красивый мужчина. Она сказала — это был высокий мужчина с голубыми глазами…

И по сей день это огромная тайна моего рода. От кого я произошел? Никто на эту тему никогда не говорит. Может быть, потому, что никто на самом деле и не знает правды о моем отце и о моем появлении на свет. И когда я получил в руки копию своего свидетельства о рождении, там было написано по-белорусски: «Мать — Моисеева Геня Борисовна». В графе «отец» — прочерк. Я был убит, конечно, когда узнал историю своего рождения. И она идет со мной через всю мою жизнь. А теперь я собираю камни. Их разбросала судьба, а не я. Но это — моя судьба, моя жизнь…

Моя мама всегда говорила:

— Тебя родила еврейская утроба…

Она ждала девочку! Покупала все эти розовые кофточки, шапочки… Она так надеялась — голубые глазки, белокурые волосы, длинные реснички и так далее… Наверное, думала: «Есть два раздолбая — мальчика, пора бы мне уже и девочку родить…» А родился — я! Наверное, тогда все и случилось… Она сказала туда, наверх, Всевышнему Учителю: «Знаешь, я родила девку…» И в этот момент все перевернулось в моей жизни…

Мама… Она всю свою жизнь отдала мне. Она лепила и строила меня. Она всю жизнь в меня вселяла позитив и учила никогда никому не отвечать уродством, никогда не унижать людей. Да, я могу быть и жестким, и жестоким, но до определенного предела. Нельзя проклинать: «Ты тварь, чтоб ты сдох!..» — и все остальное. Проклятия — никогда! Это — одна из важнейших духовных характеристик или душевных движений, которые внушила мне мать. Потому что она сама говна много съела… И война, и дети, и ужасная жизнь… Без мужиков…

Я чувствую огромную вину перед матерью… За то, что я был недостаточно заботлив, за то, что был эгоистичен… Она посвятила свою жизнь мне, отказывая себе даже… в обычном желании женщины иметь связь с мужчиной. А я делал все, чтобы она никогда ни с кем не встречалась. Это моя ужасная вина.

Я считаю, сорок — сорок пять лет — это самый расцвет женщины. И она, молодая, столько прожила в одиночестве! Ради меня. И эта боль во мне всю жизнь. В душе и в чувствах. И все время, такая, знаешь, болезненная вина. Не просто вина, а вот… сознание, что я обидел кого-то.

Я был очень ревнивым ребенком! Я тогда не понимал, что такое — жениться, зачем… Но я чувствовал, что у меня хотят отнять маму. А еще придет какой-нибудь инвалид, без руки, без ноги… Для ребенка — страх!

Так однажды у меня была история. Пришел к нам такой дядька свататься. Уже в годах. Лет шестьдесят пять, наверное. Махровый жидяра, аж козлы под носом… А у него еще руки нет, знаешь, какая-то культяпка… Я когда это увидел… Блин! А я — ребенок, я не понимаю, что это? Я увидел его и убежал в угол комнаты, начал плакать, а моя мама говорит:

—           Ты посмотри, сынок, что дядя принес. Иди, посмотри там на столе в кошельке!

Я подхожу, открываю и вижу… Клянусь — колечки, какие-то сережки… одна такая, дру- гая такая… еще чего-то. И я тогда спросил у мамы:

—           Мама, а что это такое?

А она отвечает

—           Сыночек, он называет это трофеи.

Понимаешь? Ворованные! У каких-то телок… А может, с трупов снято! Может быть, это было нам очень нужно тогда, чтобы вылезти из этой бедности, из убогости, из этой кладовки… Тогда даже не квартиры были, а кладовки, чуланы… Может, маме было бы полегче? Если бы я тогда ребенком знал…

И вот, пока он сидел у нас за столом, по комнате пробежала здоровая крыса. Мама прямо при нем убила ее. А я был мальчик непростой. Я взял эту крысу, положил на тарелку и поставил перед ним. Чтобы он поскорей свалил из нашего дома…

Так я маме никогда не разрешал встречаться с мужиками. Никогда! Это — ревность, дикая ревность. Но и она меня также любила и ревновала. Она родила меня в сорок лет. Поздний ребенок, понимаешь? Она столько пережила, столько перетерпела… и только ради меня. Всегда вместе, я и мама. Все! Шерочка с Машерочкой. И рынки, и поездки, и походы «в люди»…

Я знаю, что был виновен в ее судьбе, в этой ее неустроенности, в женском одиночестве… Она не жила для себя. Ты не представляешь, как трудно обо всем этом рассказывать. Это как давно уснувшая могила, понимаешь? И я это выкапываю… Дикое чувство вины за то, что я не отблагодарил, не досказал, не доиграл и не достроил признание в любви к матери…

Однажды, в Милане, я сидел в кафе и ждал… Мне должны были принести визу во Францию. Я сидел, и вдруг меня пробило на такой… душевный бунт, что ли. Внезапно накатило такое горе, знаешь, такое предчувствие… Тоска, грусть. Мне плохо! Меня что-то терзает, мучает! Почему-то у меня мамочка в глазах… Какой-то ужас! Я никогда не забуду… Июль, жара, Италия, кафе, театр «Рома» напротив… Было двадцатое число. И я, сам не знаю почему, вдруг прошу у мальчика-гарсона:

— Дай мне ручку и бумагу…

И я пишу маме письмо, в котором оправдываюсь. Оправдываюсь, почему я так живу, почему я ушел от Эугении! Почему я не ушел в жизнь, которая называется «гетеро»… О’кей? Почему все так… Я пишу: «Мама, извини, я неправ. Мама, прости меня! Я понимаю, что я неверно живу!..»

Пишу, а у меня слезы — мама, мама, мама, мама!.. Я отправил это письмо. Потом я узнал, что именно в эту ночь глухонемые соседи с верхнего этажа убили мою маму. Именно в эту ночь они перепутали квартиру и убили не ту женщину. Убили мою маму!..

Я был в шоке, когда узнал число и дату. Полное совпадение! Я сохранил паспорт, в котором стояла дата получения визы во Францию — двадцатое июля! Я тогда еще не был крещеным, но эту дату в моей жизни поставил Господь Бог. Я навсегда запомнил это число.

Я послал письмо, не зная, какой страшный финал ждал эту красивую женщину. Но с того времени я постоянно бежал, убегал… Именно тогда начался мой побег из-за границы в Россию. Я бежал домой. Домой! Бежал, начиная от самой Италии. Почему?..

В Италии я получал безумные деньги, мне делали шикарные подарки. Я был популярен. Мне дарили букеты в человеческий рост! А в Италии принято класть в букет еще и чек К примеру, миллион лир. Большие деньги! Больше тысячи долларов. В то время — в восемьдесят девятом году! — серьезные деньги. А в России тогда на них можно было купить, к примеру, квартиру… Три чека — уже квартира и машина… Но я швырял эти деньги направо и налево. Когда всю жизнь чего-то хочется, когда всю жизнь тебя снедает желание иметь самую красивую одежду, лучшие туфли, понимаешь, да? Одним словом, я дорвался… И потом, я не думал, что вернусь в Россию. Я знал, там — голод, страх…

Я бежал во Францию… Но мне и там было плохо. Тогда я бежал в Америку. Это был девяностый год. Бежал с одним маленьким, сраненьким чемоданчиком… Да и тот, когда я летел из Парижа, пропал!..

Ко мне пришли агенты «Франс Эйрлайнс» и говорят:

—           Вы знаете, ваш чемодан потерялся! О’кей? — И они меня спрашивают: — Сколько это стоит? Во сколько вы оцениваете вашу пропажу?

Я с ходу отвечаю:

Десять тысяч долларов!

А сам думаю: «Супер! У меня есть шанс разбогатеть!» Я уже представил, как загуляю, представил тряпки новые, красивые, знаешь… И вот, ровно через трое суток, как раз когда надо было, чтобы этот чемодан не нашелся… блин!!! Мне приносят этот мой битый-разбитый чемоданчик. Из него торчат какие-то старые шмотки, поношенные концертные костюмчики…

—           Мы его нашли. Получите!..

Тогда я понял, что халявы не бывает! Зато бывают хорошие люди…

Потом, после Нового Орлеана, я поселился в Нью-Йорке, потому что там есть русская диаспора. И я знал, что они помогут мне выжить. Они передавали друг другу: «Приедет Боря Моисеев. Помогите ему немножко. Просто помогите. Он талантлив, он будет работать». Так все и было. Я работал. Но, живя в Бруклине, я знал точное время, когда из аэропорта Кеннеди улетает московский самолет. Днем. В двенадцать часов сорок пять минут. Я слышал рев этого самолета и понимал, что должен бежать… Куда? Домой! Обратно! Срочно! Оказывается, вот кто меня тащил назад — мама!..

Прошло много времени, и я узнал, как она погибла. И узнал не от родственников. К сожалению… к сожалению, они тогда занимались дербанкой ее нищего наследства. После этой трагедии я до сих пор не общаюсь с ними… Ни с одним из моих братьев. Они другие. У них другой отец…

Что касается старшего брата, у нас сохранились какие-то отношения, ну… как у старых знакомых. Не более. Но средний брат был мне ближе. Он все-таки меня воспитывал, когда мать уезжала или была на работе. Помню, он, молодой, красивый, влетал в дом, звездюлей каких-то вставлял и направлял куда-то на движение по жизни… И когда он женился, я сидел с его дочкой. А потом родился второй мальчик, и я был для них типа няньки…

Но наши отношения рухнули после смерти матери. Я думаю, здесь меньше его вины, чем вины его жены, которая совершенно не обращала никакого внимания на эту старую, умирающую женщину… А может быть, она даже и хотела ее смерти?.. Квартира, там, знаешь, что-то оставалось… какие-то, знаешь… неправильные интересы.

И мне было очень обидно и больно от того, что он, ее сын, прислушивался к голосу своей жены, а не к голосу родной матери. Я не могу задушить в себе обиду, которая осталась после ее смерти. Такие отношения…

Ну а сейчас они не могут продолжаться, потому что мы теперь ничем не связаны. Он живет в другой стране, он ушел из своей семьи… И, кстати, с ним произошла совершенно удивительная вещь. Он попал в Канаду и встретил там мою первую партнершу по трио «Экспрессия». Она познакомилась с моим родным братом! И у них — лав стори! Нормальная фигня? Люда-Литовка, встречает его где — в Канаде! Брату шестьдесят пять, а ей сорок! Роман! Связанный с моей кровью! Я обалдел, когда это услышал. Я онемел! Это не сказка, это серьезная история! Удивительно, как в жизни все загадочно переплетено… Клубок, который не распутать.

Однажды они мне позвонили на Новый год! Да, позвонили… Люда сказала мне, что живет с моим братом и разводится со своим мужем. Я был в шоке! Она сказала, что передает трубку моему брату. Мама когда-то назвала его Маркс! Не Марик, не Марат, а — Маркс. И Люда говорит:

— С тобой сейчас будет говорить Маркс!

Я испугался и положил трубку. И все! А что говорить? О чем? Мне трудно было с ходу понять, как это? Как моя партнерша и мой брат могут быть вместе? Какая здесь связь? Я не осуждаю их, ради Бога! Они взрослые люди. Он — в конце жизни и она — в расцвете своей. Но я до сих пор осуждаю его за смерть матери и за отношение к ней. Не так нужно было, не так!..

Я работал за границей. Я был далеко. Но они же были рядом! Как это могло произойти? Почему вы не забрали мать к себе в дом? Почему вы ей воды не подавали? Что вы там дербанили у нее? Что там можно было дербанить у этой бедной еврейки? Смешно!.. Четыре подушки, восемь простыней и пару колечек. В этой сраной однокомнатной хрущевской квартире. Это сейчас Лукашенко поднял Могилев. А тогда это же была помойка, грязная помойка…

Страшно! Я не могу с этим смириться, не могу простить. Для меня это самая большая боль и самая большая вина, понимаешь? И когда люди говорят: «Ой, я не верю в космос, я не верю в высшие силы, в судьбу…» — это все чушь. Не верят только животные, которые не могут почувствовать и объяснить. Есть космос! Есть канал, который вдруг открывается, и ты получаешь информацию. Меня мама с детства учила — никогда не говори плохих слов в чей-то адрес. Это слово улетает, его кто- то получит, но оно обязательно возвратится к тебе. Канал имеет двустороннее сообщение, туда и обратно…

Очень давно мама подарила мне именное кольцо с бриллиантом в один карат. И сказала:

— Сынок, постарайся его сберечь. Это память о нашей семье и вообще о нашем роде. У нас очень мало вещей, которые я хотела бы оставить и сохранить…— Тогда она уже лежала больная и не вставала с постели. И она попросила: — Оставь это себе.

Прошло время. У меня должна была состояться премьера шоу. А мне не на что делать костюмы… И я решил продать это кольцо. Думаю, кому же его предложить? Мне же надо ехать на Запад, а туда в чем попало не поедешь! А костюмы в то время тоже стоили будь здоров! Тогда уже пошли первые кооперативы… И я нашел себе покупателя — Иру Понаровскую. И говорю:

—           Ирочка, умоляю тебя, купи у меня это кольцо.

—           Сколько? — спрашивает она.

—           Штука баксов…

Ну что для Иры Понаровской в то время тысяча долларов? Тогда уже начались коммерческие концерты, а Понаровская стояла очень круто. Сейчас ей, по-моему, это все на хрен не нужно… А тогда она звучала на всю страну.

Короче говоря, я ей продаю это кольцо. Прошло уже лет семнадцать, наверное. А около пяти лет назад я приезжаю в одну клинику, поправить лицо, понимаешь? В крутой клинике. Лежу там, в палате, и вдруг мне стук в стенку. Я думаю, что за фигня, кто там стучит? Оказывается, за стенкой лежала и тоже поправляла себе грудь, лицо… Ира Понаровская!..

Мы там такое шоу устраивали! Нам туда все привозили, и каждую ночь мы с ней гуляли. Винца выпьем красненького, пожрем вкусненько… И я думаю, вот сейчас — самый подходящий момент… О’кей? Я думаю, ведь сиськи сделать — это для женщин тоже, наверное, проблема? Это ведь выдержать надо! Я думаю, как раз это то настроение, когда мне надо сказать Ире, мол, мы с тобой подруги уже тридцать лет, больше даже… Мы такие приятные товарищи… Мы, правда, очень дружили, я и сейчас к ней хорошо отношусь. Хотя характер у нее, откровенно говоря, непростой. Она такая, тоже непредсказуемая, сама себе на уме… якобы… Но, чего бы ни придумала — все в говно, все в песок, чего бы ни сделала — все мимо! Мужик — не то! То — не так, это — не эдак! В общем, такая история жизни…

И вот я говорю:

—           Ир, послушай меня внимательно. Ты помнишь то кольцо, которое я тебе за штуку продал?

Она:

—           Помню.

Я:

—           Оно еще у тебя?

Она молчит. А у нее этот ларец с брюлика- ми с собой, в этой же клинике. Потому что Ира может оставить все. Ей ничего не интересно! Бабки, там, шмотки ее не волнуют. Она может кинуть все, что хочешь, но, что касается ее брюликов, именно брюликов, она без них не может! А у меня же кольцо суперантикварное! Это не просто колечко, не просто карат! Какой карат! Какое колечко! Какая память! И это кольцо вдруг в один из вечеров мелькнуло у нее на руке. И я думаю: «Ну, тот самый момент! Я заставлю вернуть его мне! Упрошу!» Понятно, сегодня штука баксов — ничто. Я говорю:

—           Ир, сколько ты хочешь за это кольцо? Пойми, это единственное, что у меня осталось!

И она просто сказала:

—           Оно мне тоже очень нравится…

А ведь она знала всю историю! Когда я продавал ей кольцо, я все ей рассказал. Но она сказала — нет! Вот так. Но я не обвиняю ее ни в чем. Скорее, я виню себя за то, что продал. Но, может быть, это мама тогда помогла мне подняться в этой жизни? Может быть, если бы не это кольцо, я бы не был сейчас тем, кто я есть?

Очень жаль, но в память о маме у меня осталось совсем мало. Есть у меня еще ложка… Одна простая ложка, знаешь, которой собирают все это говно в кастрюле, вот эту накипь… Ложка с дырками. Когда-то я возил с собой еще мамину сковородку. И ту сейчас просрал где-то. Вот и остались у меня две вещи от мамы. Ложка эта, с дырками, и кольцо, которое Ира не отдала мне ни за какие деньги.

Есть вина. Есть что сказать… Вина такая, ты знаешь… Она очень страстная. Она все время внутри и не дает покоя. Все время хочется извиниться, но не перед кем. Понимаешь? Мамы нет… И эта молодая девушка-литовка, она давно уже состоялась сама по себе. У нее семья, у нее все… Да… А у меня есть многое, о чем хочется сказать, а некому!

Моя вина в том, что я хочу говорить правду. А люди не слышат меня. Я с детства громко кричу, у меня всегда «живой звук». Я очень эмоционален и честен в своих чувствах. Я часто говорю ее, эту правду, но, оказывается, многие не хотят слышать «живого звука», и я получаю за это по роже, понимаешь, да? За самые добрые и правильные побуждения я получаю по лицу. За то, что я хочу предупредить или сказать то, чего не скажут другие. Я всегда говорю прямо в глаза: «Это нельзя смотреть публике. Это плохо!..»

Правда в глаза — вот моя вина. Это еще одна из черт характера моей мамы. Мне говорят: ну промолчи, блин, не говори ничего! Или широко улыбнись, скажи, что все клево, скажи: «Какой у тебя спектакль! Ты такая звезда, ты такая певица… У тебя такой тембр, у тебя такие данные!..» Подари цветы и уйди. Или вообще не появляйся, сука! А я все равно приду… Набрал воздуху, сказал и вышел… И думаешь, твою мать, зачем? Не знаю. Но чувствую, что должен был это сделать. И я за это получаю. И люди со мной не общаются — это моя вина.

Вина в моем патриотизме. За него я тоже получаю. Потому, что мне не верят. Выходит, моя любовь к Родине — это тоже вина. Вины очень много. Я чувствую ее перед близкими людьми. Ведь я все равно закрыт, все равно никогда никого не подпускаю к себе слишком близко. Это моя вина, а причина — мой эгоизм. Да, я добрый, одинокий клоун, белый… Не злой, не темный… А близких почти нет. Так, раз-два, все остальное — это уходящая натура, или теплая, или холодная… так, поток воздуха.

Эгоист? Да, эгоист,— в этом вина. В чем эгоизм? В том, что, кроме сцены, для меня ничего нет. Перед публикой я честен до последнего. Перед публикой нет вины. Больной не больной. Хочу не хочу. Площадка большая, маленькая. Есть условия, нет условий… Я — готов! Я солдат этого фронта. Я солдат, который на брюхе прополз через всю эту страну. Нигде не выпендриваясь. Я ничего не прошу. Нигде! Никогда! Ни у кого! За героизм, за преданность своей профессии, за преданность своей стране! Никогда.

Я никогда ничего не просил. У меня этого нет. Я привык жить только с чувством долга. Я — должен!

У меня нет такого — я жду, вы мне дайте! У меня даже в обиходе нет слова «дай». «Помоги мне…» — может быть… и то вряд ли. Вот так. Хотя и гордиться здесь особо нечем. Мне не нужно слишком много. В гроб кошелек не положишь. Сегодня я жив для кого? Немножко для себя, а так — все для публики. В публике, в зрителях, в работе — моя жизнь. Я не несу негатива людям. Я рассказываю правильные вещи. Только для этого я существую. Вот в чем мой эгоизм. Вот в чем моя вина.


| ПРОЛОГ | ГЛАВА 1 | СЧАСТЬЕ | ГЛАВА 2 | НЕНАВИСТЬ | ГЛАВА 3 | РАДОСТЬ | ГЛАВА 4 | СТРАХ | ГЛАВА 5НАСЛАЖДЕНИЕ | ГЛАВА 6 | ВИНА | ГЛАВА 7 | ЛЮБОВЬ | ЭПИЛОГ |


БОРИС МОИСЕЕВ | КНИГА ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | ЧИТАТЬ ONLINE

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s