БОРИС МОИСЕЕВ | ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | СЧАСТЬЕ


| ПРОЛОГ | ГЛАВА 1 | СЧАСТЬЕ | ГЛАВА 2 | НЕНАВИСТЬ | ГЛАВА 3 | РАДОСТЬ | ГЛАВА 4 | СТРАХ | ГЛАВА 5НАСЛАЖДЕНИЕ | ГЛАВА 6 | ВИНА | ГЛАВА 7 | ЛЮБОВЬ | ЭПИЛОГ |


БОРИС МОИСЕЕВ | КНИГА ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | ЧИТАТЬ ONLINE

ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК // — СЧАСТЬЕ?

…Счастье — это детство. БОЛЬ! Но это — счастье. Огромное. Это просто супер! По ощущениям, по воспоминаниям. Я помню все. Каждую минуту. Наверное, от самого рождения. Для меня это непрерывное счастье. О’кей?..

Я родился в Могилеве. Очень красивый город. Тихие улицы. Большие деревья… Это же тоже счастье? А? И потом этого счастья у меня был — океан! Все детство. И всю жизнь. Наверное.

Мы жили в огромной коммуналке. Такое, можно сказать, еврейское гетто. Нищее, грязное и голодное. С огромным длинным коридором. По которому я всегда ходил с опаской. Я был очень маленьким. А коридор — большим и мрачным. Потом, в Америке, я видел настоящее негритянское гетто. И там мне было почти так же неуютно, как в коридоре моего детства. И так же голодно…

Я говорил, что с детства люблю готовить. Люблю запахи еды и кухни… В конце коридора в нашем маленьком «гетто» находилась кухня. И там я лазил по кастрюлям и воровал жратву. Тогда я научился есть все! Вареный лук. Вареную морковь. Кусок курицы. Любой кусок… Мне было по хрен! Я все время «ходил» по кастрюлям. Потому что я хотел жрать! Все время. До тошноты и рези в животе. Я тащил все, что только попадалось под. руку! Мне насрать было, в чем я шел. Насрать на то, что на мне был пионерский галстук и приличный костюм. Даже когда я выглядел как примерный пионер Петечкин. Или Галочкин… с галстуком. Все равно я тырил жратву по кастрюлям! О’кей?.. Но я делал это так незаметно и так искусно, что соседи меня даже жалели. Это сейчас я понимаю, что жалели. Наверное, поэтому и позволяли это делать. Не было такого, чтобы, допустим, кто-то ругался или ловил меня на кухне. Если бы в кастрюлю полез мой средний брат, Марик, то, наверное, ему бы башку оторвали. А мне нет. Меня все очень любили…


067


Город Могилев. Старая, старая история. Интерьеры коммуналки и засранные дворы.

Я сейчас вспоминаю свое детство и думаю: «Боже! Как я мог прорваться?!»

Вот я рассказываю про это и сам не верю. Оттуда, как из жуткой трясины, не было выхода. Как я вырвался?! Может, потому, что хотел улететь от всего этого? Меня даже во дворе звали Птичкой. За то, что, когда мама спускала мне из окна на нитке хлеб, я подпрыгивал за ним и размахивал руками, как птица И во дворе меня называли Птичкой. А мне хотелось подняться в небо и взлететь. Над мрачными дворами и этим нищим еврейским гетто. — Высоко-высоко…

Это было в пятьдесят пятом году. Тогда был холод-голод. Моя мама работала на кожевенном заводе, чтобы заработать на хлеб. Меня не с кем было оставить, и мама привезла меня на завод. Она закутала меня в кожу и положила в тепло, чтобы я не замерз в холодном цеху.

Могилевский кожевенный завод… Огромные цеха. Жуткая вонь. Грохот и суета. Какой- то придурок взял этот рулон, в который я был закутан, и кинул в обойму, чтобы эту кожу барабан прокрутил.

И моя мама подставила руки! Она остановила барабан! Да. И ей перерубило все пальцы. Но она вынесла меня. И сделала меня человеком!

Почему-то я все помню. Даже то, что не нужно. А это уже неправильно. Но стоит закрыть глаза, и счастливое детство вылезает из закоулков памяти. Я вспоминаю, как ходил с мамой на рынок. Она меня одевала, как на праздник. Она вообще любила меня наряжать. Иногда — в платьица и бантики, потому что она хотела девочку. А родился — я. Тогда она так и сказала: «Родила девку с яйцами…»

Для того чтобы идти на рынок, мы поднимались рано утром. Мама надевала на меня белые чулочки, гольфики назывались, шортики, белую рубашечку. И я обязательно умудрялся испачкаться! Не знаю почему. Просто так получалось. Если несу арбуз — упаду с этим арбузом долбаным. Если яйца — с яйцами. Упаду и расколочу эти яйца. Или в говно попаду ногой! Ну так получалось, хоть ты тресни!

В О’кей?.. Но я все равно ходил с мамой на рынок. Потому что она была очень красивая. Я дико ревновал ее. И оберегал… Интересно. Все помню. Это неправильно…

Мама работала но двенадцать часов в день, чтобы заработать деньги. Нас у нее было трое.

И нас нужно было прокормить. А еще нужно было одного отправить учиться в мореходку — в Рижское мореходное училище. К тому времени второй уже закончил политехникум и поступил в институт. Кстати, в тот же институт, который заканчивал сегодняшний президент Лукашенко. Я думаю, Лукашенко знает, что учился в одном вузе с моим братом…

В воскресенье вся наша большая семья собиралась вместе. Мы обедали у маминой племянницы. Так было принято. И от голода, наверное, и от того, что не хватало денег. А когда сходились вместе, казалось, что еды много. Хотя и народу тоже.


5_0b3e7c24c64368bf297ed6d95b4fcd41


У мамы было три сестры. Старшую звали Роза. Среднюю — Маша. А моя мама была самой младшей, и звали ее Геня. Сейчас ей уже было бы девяносто лет… Одинокие женщины, которые остались без мужей после войны, садились и разговаривали. И мама гоняла меня, маленького. Чтобы я не слышал их разговоров. Но я всегда дружил со взрослыми. Я не дружил со своими ровесниками. Мне было неинтересно. Я всегда больше любил подслушивать то, что не надо было бы слышать мальчику, ребенку. Мне интересно было знать, как женщины страдают без мужиков. Что такое любовь? Что такое отношения? Почему живут мужчина с женщиной? Что такое менструация?..

Я сидел среди баб и подслушивал их разговоры. Не понимая этой тусовки, не понимая даже половины, я все время хотел маленьким своим мозгом объять весь большой взрослый мир. Познать все и сразу. Так случилось, что мое вхождение в большую взрослую жизнь произошло не только через ровесников и пацанов-подростков, но и через вот эти разговоры. Через страх и интерес…

Наверное, мне с детства хотелось испытывать какие-то дерзкие, какие-то порочные ощущения. Уже тогда меня тянуло ко всему необычному. Мне не виделось какое-то траханье, секс физический. Я, конечно, стремился все это познать. Но это было не главное…

В компании я всегда стоял как-то особняком. Когда мы играли в войну, меня почему-то выбирали медсестрой… Я должен был кого-то лечить, выносить с поля боя. Но и в компании девчонок, моих сестер и племянниц я всегда играл медбрата. И мы собирались, допустим, у меня дома, когда мама была на работе, и играли. Мы раскладывали девочку и лечили ее. То есть — смотрели на вспухшие соски… И снимали трусики. И смотрели все эти органы… О’кей?

По-моему, лет с шести мальчишки стали относиться ко мне по-другому. Не знаю, то ли из зависти, то ли из-за чего-то еще. Они издевались надо мной, дразнили, толкали и били. Только сейчас я понимаю, что очень многие из моих обидчиков имели ко мне мальчишеский интерес… Дети били меня за измену. Из ревности. Они издевались надо мной по двум причинам. Первое — это моя доступность людям и желание познать каждого. А вторая — ревность тех, кому не хватило моего внимания.

Да, это была настоящая ревность. И они проявляли ее как могли. Я помню, как меня засунули в «бомбоубежище». Просто — канализация и люк с дырками. Они собрались вокруг и ссали в эти дырки на меня. И хохотали… Наверное, так они требовали моего внимания. Они любили меня. Вот так по-детски жестоко. Наверное… А я не обижался на них. Я знал, что я взлечу оттуда, как птичка, и поднимусь над всем этим высоко-высоко! Но для этого мне пришлось пройти долгий путь. Через унижения и боль…

Помню, как в начале шестидесятых маму и всех ее подруг, которые вкалывали по четырнадцать, по шестнадцать часов в день, собрали и послали строить пионерский лагерь «Искра». Это под Могилевом, километров пятнадцать. Рядом было красивое озеро, поляна. Там, во время французской кампании 1812 года, Багратион остановил очень страшное наступление на Россию. И там же, в войну с Германией, опять была какая-то героическая история.

И вот мою маму увозят туда вместе с ее подружками, тоже одинокими бабами, которым делать нечего ни в субботу, ни в воскресенье.

Их привозят на машинах, они ставят какие-то палатки, шалаши и строят пионерский лагерь. А среди них был такой дядька, который очень хотел ухаживать за моей мамой. Я это видел невооруженным глазом, хотя был еще совсем ребенком. Да. Этот дядька все и ко мне так приятно подкатывал.

На будущий год этот Леонид такой-то, не помню уже отчества, много времени прошло, должен был стать директором лагеря. Зато его фамилию я никогда не забуду. Его фамилию я помню — Лысенко. Товарищ Лысенко, бывший милиционер. И этот товарищ Лысенко был диким антисемитом. Он жутко хотел трахнуть маму, я это чувствовал. Но, тем не менее, он ненавидел всех евреев подряд. А моя мама была такой красивой жидовочкой. И он все время хотел ей воткнуть! По-любому поводу он постоянно подсаживался к ней поближе и засирал ей мозги. Но я чувствовал, что он в глубине души ненавидит мою маму и, естественно, меня… О’кей?

Могилевский кожевенный завод. Никогда в жизни его не забуду! Эта вонь за мной несется все пятьдесят лет. А может, и больше. По комнатам гуляет запах отварных костей и переработанной кожи. Я там жил. Я был там. Я мог остаться там навсегда.

Мамина племянница Сонечка тоже работала на этом заводе, только в бухгалтерии. Хорошая такая баба и моя очень добрая родственница, которая практически воспитывала меня, когда мама там стояла на заводе. И вот однажды она мне говорит:

— Представляешь, Боренька. Этот товарищ Лысенко сказал, что на будущий год мы за хороший труд получим путевочку тебе, сыночек, на три месяца!

И вот я — пионер. Новенький лагерь, первые корпуса, первая линейка. Я один! Никто за мной не смотрит. Никто не воспитывает. Никто меня не бьет, не ссыт на меня, посадив в колодец «бомбоубежища». Пионерлагерь, компоты и жара среди огромных сосен… Иногда я туда приезжаю и вспоминаю детство. Помню, как меня назначили главным на время купания. Детей, моих же сверстников, отправили на озеро купаться. А меня поставили за ними смотреть. И все начали тонуть. Мать твою!.. Все, кто постарше, остались в лагере. И я никого не могу спасти, потому что сам плавать не умею! Дети тонули, а я стоял и орал! Меня чуть не убили, но я был ребенком… О’кей?

Еще помню — я со своими сверстниками — участник художественной самодеятельности. Пою, танцую, прогибаюсь… все делаю! Что хотите — все сделаю! Вот такой я примерный пионер! И вдруг утренник, пионерский сбор. Все дети, все веселые, все хорошие. И меня поставили вместе с моей двоюродной сестрой рядом. Мы читали какие-то стихи. Приехал Герой СССР, приехали участники войны. И поставили нас в линейку. Мы должны были читать «Никто не забыт*. Ну, слезная вещь такая…

А мальчик, старший отряда, был сексуально повернутым, наверное. И вот, во время пионерской линейки, этот мальчик с галстуком на шее вдруг расстегивает ширинку, достает свой пипин и всем показывает! А потом начинает онанировать!!! Ему, наверное, лет четырнадцать было. Может, больше, я не помню. Ну, уже юноша. Но мы-то все — дети! Мы начинаем замечать. Я говорю сестре:

— Ритка, а ну-ка посмотри!

Маленькая девочка смотрит и начинает, стесняясь, хихикать. Я, не стесняясь, начинаю просто смеяться. И так случилось, что со мной начали смеяться все эти четыре сотни пионеров. От семи лет, от первого класса, до восьмого или девятого. Все ржали! И этот товарищ Лысенко обратил на меня внимание. Ржали все, но заметил он только меня. И сразу решил, что я — зачинщик этой истории. Что смех из-за меня!

Короче, сорвалась линейка, все разбежались, и вдруг я слышу в этой жаре, в гудении огромных сосен, как товарищ Лысенко орет. И смотрю, этот Леня Лысенко летит ко мне! С криком:

— Ты — педераст, безотцовщина! Грязный педрила, жид!

А у него был свисток, с таким хвостом, от скакалки. Для того чтобы собирать или гонять детей. То есть он им еще и бил. И вот он, сука, носился по всему этому лесу и ловил меня, чтобы избить. Он поймал меня и бил, сука, а потом кинул в этом лесу. Два дня я жил под кустом. А потом вышел, весь в глубочайших шрамах. Во всю душу.

Я вернулся домой, а мама мне говорит:

—           Скоро вторая смена.

А я отвечаю:

—           Мама — ни за что!..

И она у меня выпытала все. А потом… Что мама творила с этим Лысенко! Что она с ним… Я думал — она его разорвет! Знаешь, просто дикие джунгли… Как тигрица, которая защищает своего тигреночка!.. Она избила его так! Никогда в жизни не видел, блин, чтобы женщина могла так драться! Просто по-мужски…

С тех пор моя первая патологическая боязнь и ненависть — к мужчинам. Я презираю насилие, это никогда не забудется. Вот почему я не стал геем. И никогда им не стану. Я помню товарища Лысенко. Это единственный человек, которому я мысленно послал проклятие…

И он хреново кончил. Он повесился. Этот Леонид Лысенко, который бил меня и приставал к моей маме. Он жил в моем доме, на моей лестничной клетке. И однажды его сын вышел во двор. А там, возле нашего дома, был такой спуск вниз, и проходила дорога. Этот мальчик выбежал играть… Его сбила машина. Насмерть. После этого товарищ Лысенко повесился…

Это единственное проклятие, которое я послал. Я был просто маленьким мальчиком. Я просто плакал и просил у Бога мести — за мои слезы, за мои унижения, за оскорбления… О’кей? С тех пор в моей жизни нет места проклятиям. Я никому не мщу. Ведь никогда не знаешь, зачем Бог посылает тебе эти испытания. Я не раз в этом убеждался…

Однажды соседский мальчишка сильно меня ударил в затылок. И сделал мне сотрясение мозга. Мама пришла с работы и вызвала врача. Меня отвезли в ту больницу, где я родился… Кстати, в моем родном городе я попадаю всегда в одну и ту же больницу. Могилевская городская больница № 1. И всегда в одну и ту же палату… Когда моя мать узнала, что мне собираются сделать спинномозговую пункцию, она не дала согласия. Мои тетки, родственники, напугали ее, что я могу после этого стать инвалидом. Тогда она решила меня срочно оттуда забрать. За мной приехал дядя Миша, муж моей двоюродной сестры. Вместе с мамой они увезли меня из больницы.

После этого я лежал дома, один в комнате. В этой нашей крохотной комнатке посреди огромной коммуналки. Меня надолго оставляли одного. У нас почти ничего не было в этой комнате. Какая-то неказистая мебель и радио. И я слушал…

Меня часто спрашивают: кто для меня был первым кумиром. Я скажу — Робертино Лоретти. И встреча у меня с ним произошла там — в пустой коммунальной квартире. Он и сейчас со мной. Спустя сорок пять лет. Живой Робертино Лоретти. Благодаря которому я выжил. И еще тогда, в раннем детстве я себе сказал: я хочу быть таким же популярным, та-

ким же знаменитым, как он. Почему? Потому что он тоже из бедной семьи. Он такая же безотцовщина, как и я. Он в Италии, я в России. И этот голос, тембр голоса… Настоящие меломаны знают, что такое Робертино Лоретти… Он меня потряс! И благодаря ему, я, мальчишка, сказал себе, что я хочу жить. Жить, чтобы стать таким, как Робертино Лоретти!

бм

И я выжил! Все мои стремления, вся моя жизнь и все мои желания были направлены только на одну цель. Вся личность, вся харизма… Ты — Боря Моисеев! Ты должен воспитать в себе храбрость! Ты должен стать нужным людям!.. О’кей? Бизнес. Политика. Сердце. Сила воли… Вот огромные киты, которые поддерживали меня и поддерживают по сегодняшний день.

Сейчас я оглядываюсь назад. Я вспоминаю. Да… Детство — это все-таки счастье. Счастье огромное! Да — боль, но все-таки счастье!!!


| ПРОЛОГ | ГЛАВА 1 | СЧАСТЬЕ | ГЛАВА 2 | НЕНАВИСТЬ | ГЛАВА 3 | РАДОСТЬ | ГЛАВА 4 | СТРАХ | ГЛАВА 5НАСЛАЖДЕНИЕ | ГЛАВА 6 | ВИНА | ГЛАВА 7 | ЛЮБОВЬ | ЭПИЛОГ |


БОРИС МОИСЕЕВ | КНИГА ПТИЧКА ЖИВОЙ ЗВУК | ЧИТАТЬ ONLINE

 

Реклама

1 Comment

  1. Интересная книга. Я все искала о себе хотя бы слово,но не нашла,а я Вас так любила…

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s